The verdict - Life (Приговор - жизнь)
Михаил Ремер
Published by Haller - Eveda
Copyright © Michail Remer 2011
All rights reserved.
Illustration: Copyright © 2011 by Eveda
All rights reserved
Cover design by Eveda
Published 2011 by Eveda.org
Smashwords Edition 1.0, Feb 2011
1. Приговор
…Потом я часто прокручивал тот злосчастный вечер в памяти. Секунда за секундой, снова и снова. Я пытался понять, а как тогда я мог нарушить цепочку роковых совпадений, что привела меня к такому финалу? Цепочку изощренную, продуманную, как заковыристая формула физика, в несколько, мать её, этажей. Цепочку выверенную до мелочей оттого такую мощную и нерушимую. Цепочку, где каждое следующее событие напрямую завязано на предыдущем; секунда в секунду; оттого такую хрупкую, словно хрустальный замок. Чуть что не так и всё со звоном осыпается.
Ведь, казалось: что мне стоило тогда двинуть домой или, на худой конец, остаться с Ольгой в Балабановской этой клинике, а не лететь, сломя голову в Малый? Чего я тогда хотел? Набить морду Бороде? Этот подонок заслужил! Ох, как заслужил! Тогда, казалось, я способен просто задушить эту мразь! Задушить одной только силой своей ненависти!
От смерти подонка спас мой здравый, мать его смысл! Это, видите ли, не мой стиль. По крайней мере, не сейчас! Школьные времена уже далеко позади! И вообще, я стал взрослым! Теперь я обдумываю каждое своё действие! Просто избить – это примитивно! Месть должна быть изощрённой и прочая лабуда! Ведь, только он, здравый смысл, заставил меня, на полдороге раздумав, развернуть машину и ринуться обратно, разгоняя ночь светом фар?
Видит Бог, я был близок тогда, на Добринском посту, к тому, чтобы дёрнуть в Калугу. К Давиду. Он всегда рад мне. Рад искренне и непритворно. Но нет! Остановил опять-таки здравый смысл: я приеду к нему уже за полночь, когда все нормальные люди уже спят. Ну, почему я забыл, что Давид не из их числа? Почему?!
Добринский пост, один оборот вокруг, словно в сомнениях, и вот она, дорога в родное Белоусово. Дорога, ставшая для меня роковой. Уже пролетев аппендикс на Обнинск я увидел эти фары; кто-то вырулил на встречку. Ведь мог же я тогда сбросить газ! Мог! И должен был! Обязан! По городу нельзя ехать с такой скоростью! Но нет, здравый смысл напомнил: перекресток неосвещённый, рядом подряд два левых поворота. Просто кто-то в спешке пролетел первый и теперь, чертыхаясь и матюгая последними словами всё начальство, которое только есть на свете, выруливает в следующий. Бывает. По ночам особенно часто. Я, вон, сколько живу здесь, а всё равно иногда пролетаю мимо.
Да и милиции в это время здесь не бывает. Кому захочется стоять посреди ночи на Варшавском шоссе в Богом забытом поселке городского типа: Белоусово?
А ещё, я мог бы не отвлекаться тогда, за несколько мгновений до аварии. Словно последнее предупреждение, вспыхнула тогда красная лампочка датчика масла. То было последним. Всего на секунду опустил глаза. Одну лишь, мать её, секунду. Ту самую, которой бы мне хватило, чтобы уйти от столкновения или хотя бы перевести лобовой удар в боковой. Сноп света в глаза, отчаянный вой гудка, перекошенная от страха физиономия водилы «копейки»… Рывок! Страшный, чудовищный! Словно кто-то невидимый вдруг попытался огромной своёй лапой за шиворот выдернуть меня прочь из машины, из этой ночи, из этого хитросплетения событий последних недель!
Разорви я эту цепочку хотя бы в одном эпизоде, и всё было по-другому. Наверное, тогда бы я не вспоминал этот вечер с такой болью и горечью. Наверное, я бы не завидовал тому бедолаге в оранжевой, словно метеор, «Копейке». Ему повезло. Чудовищно. Он погиб на месте. Чистая физика: при лобовом столкновении «Волги» и «Жигулей» шансов выжить у пристёгнутого водителя «Волги» гораздо больше, чем у не пристёгнутого «Жучки». Но почему я тогда, вопреки привычке, воспользовался ремнём безопасности?!
Потом я узнал, что «Скорая» подъехала через пару мгновений: она возвращалась с вызова, и сразу же рванула к месту происшествия. Как раз в это же время сквозь город проходила армейская автоколонна. Дюжина крепких ребят в два счёта расколупали развороченное чрево «Волги» и вытащили меня из смертельных объятий новенького чёрного аппарата. Они вытащили меня из лап смерти, перетянув жгутом перебитую артерию.
Потом меня могли бы отправить в районную Жуковскую поликлинику, куда бы вряд ли довезли в связи с чудовищной потерей крови, но как сына видного партийного функционера и большого начальника в Калужской области двинули в Обнинскую поликлинику.
Как назло, лучший хирург города как раз начинала смену и меня, растерзанного и окровавленного без единой проволочки уложили на операционный стол. Тогда меня спасли, как мозаику, собрав из тысячи мелких таких дедалюшечек. Спасли, приговорив к жизни.
Складывалось ощущение, что кто-то за меня тогда продумал всю партию, до последней мелочи. Кто-то невидимый расставил ловушки таким образом, чтобы у меня не осталось ни малейшего шанса не то, чтобы выиграть партию, а даже и свести игру к ничье.
Теперь я – калека. Навсегда прикованный к инвалидному креслу. Калека, способный лишь смотреть на мир, ничем не выдавая своих чувств. Моё тело больше не подчиняется мне. Оно живет само по себе, а мозг – сам по себе. Как соседи по лестничной клетке. Вроде и живут рядом, но друг до друга им просто пофиг.
В общем, теперь я инвалид. Жалкий и никому не нужный. Разве что матери, всё ещё верящей в чудо. Ну, и сестре, чтобы чувствовать себя полноценным человеком, а не никчёмной закомплексованной шлюшкой, готовой впасть в истерику из-за каждого нового угря на смазливой физиономии.
Мне до сих пор странно: почему это случилось со мной? Что я такого сделал, что заслужил такое наказание. Господи, да за что мне всё это!? Неужели на Земле не хватает отморозков, достойных подобного наказания? Почему именно я, Господи?
* * *
Стоя внутри какого-то странного туннеля, я с опаской глядел туда, в темноту. В самое его чрево. Как когда-то давным-давно, ещё в юности, чуть вытянув шею, пялился во мрак туннеля метро. Мне почему-то дико нравился тот неуловимый момент, когда вдруг из темноты появляется поезд. Сначала в лицо дунет прохладный такой ветерок, потом, словно ищейки, побегут по рельсам две светлые дорожки: припавшие к отполированным тысячами колес путям следы фонаря. И вот, недовольно повизгивая, из тьмы туннеля вынырнет первый вагон метро. Главное, успеть отскочить в сторону. Отскочить, чтобы ошарашено пялиться на пролетающие вагоны. Поезд замедляет ход. Ещё чуть-чуть и он, с облегчением вздохнув, распахивает двери, выпуская наружу целую толпу людей. Так было когда-то, но не сейчас.
Сейчас всё иначе. Сейчас я стою не на безопасном перроне, а прямо на земле. Там, где из земли, зловеще поблёскивая даже во тьме, торчат два неуклюжих горба рельсов. Теперь передо мной не тоннель, нет! Передо мной… Я… Мне… В общем, я как какое-то жалкое существо, вдруг оказавшееся в утробе некого огромного пресмыкающегося; не то червя, не то змея. Сотни кабелей, хищно извиваясь, словно кишки, теряются в темноте огромного коридора. Сам тоннель разделен на одинаковые участки какими-то металлическими конструкциями, издалека больше походящими на почерневшие от времени рёбра. Даже наверху, там, под потолком, словно гибкий позвоночник огромного ящера смонтирована какая-то странная конструкция, на которой закреплено бесконечное количество ламп.
Ненавижу это место! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! Вечный полумрак, сырость, ветер, а ещё, монотонный такой равнодушный гул этих идиотских ламп дневного света. Гул и нервные всполохи, выхватывающие из темноты все детали этого гиблого места. Ненавижу! Тоннель, Бороду, Шута, этого урода, что врезался в меня на своей «копейке»! Всех!
Стоять на месте нельзя. Это – свет! Это – боль! Это – смерть! Сноп слепящего, жгущего света огромного прожектора, закреплённого на макушке электропоезда, удивлённо пялящегося на незваного в своих владениях гостя широко распахнутыми глазищами лобовых стекол. Урод!
Стоять нельзя. Стоять, значит, добровольно отдать себя на потеху этому железному болвану, который в один момент сомнет меня, живо намотав на раскалённые колёса. Чёртыхаясь, я разворачиваюсь и то и дело проваливаясь в зловонную жижу (откуда она вообще взялась в подземке?! Видать, Шут, скотина, постарался. Ох и погоди у меня, подонок!), тащусь во мрак туннеля.
-Твою мать! – не удержавшись на ногах, с матерками валюсь я в это треклятое месиво из жижи грязи и вони. – Подонок ты, Шут! Слышишь меня?! – как пёс, воющий на Луну, задираю я голову к потолку. Туда, к нервно подрагивающим лампам. – Слышишь?!
Бесполезно! Мартышкин труд! Не первый раз барахтаюсь я здесь, по колено, а, вернее, по уши в этом дерьме. Вместо того, чтобы матом драть глотку, лучше поберечь силы. Пригодятся ещё. Я попытался сплюнуть. Ага, хрен! Во рту пересохло, аж до боли. Как же пить-то хочется! И воды вокруг по колено, да только я лучше сдохну, чем хотя бы глоток этой гадости сделаю! Тяжело поднявшись на ноги, я снова тащусь куда-то во тьму тоннеля.
Тоннель – одна из мерзких проделок моего главного врага в этом мире. Мире, целиком и полностью выдуманном мной. Моём мире! Тогда какого чёрта в нём завелся этот мерзкий тип – Шут? Завёлся почти сразу же, как только появился Город и весь мир, подчинённый моим законам. Забавно, но первое, что я помню после аварии…
Ещё, наверное, тогда, когда растерзанный, я валялся на операционном столе, какая-то неведомая сила швырнула меня сюда, в подземку. Я, тогда, понятное дело, идиотом был. Стоял себе, истуканом на месте, не зная, что и делать мне, куда идти? Вперед, назад или вжаться в стенку попытаться? А вдруг повезёт? Вдруг этот кусок железа пронесётся мимо? Так и стоял истуканом, пока не увидел на всех парах летящий на меня состав. Это потом уже, меня словно током шибануло, заставив сорваться с места и с перепугу броситься вперед, прямо на приближающийся состав. Тогда мне показалось, что там, метрах в ста передо мной, замаячила вдруг лесенка, ведущая на безопасный перрон. Туда, где мне не грозит уже ничего. Туда, где я просто могу стоять, как в детстве провожая проносящиеся мимо меня вагоны. Тогда я со всего размаху влепился в почему-то раскалённый металл морды первого вагона.
Вспышка света! Чудовищная, рвущая на куски и вот, я лежу в каком-то квадратном белом помещении, залитом нестерпимым светом. Дикая боль, крутит, выворачивает суставы, рвёт в клочья каждую клеточку, наливая болью потяжелевшее разом тело. Я закрываю глаза и снова проваливаюсь куда-то вниз, в бездну. Туда, откуда нет выхода. И снова тоннель. И снова попытка добраться до заветной лестницы. И боль. Чудовищная. Пульсирующая. Рвущая мозг в такт мерным ударам пульса. И снова рывок в темноту. И снова боль. Провал. Туннель. Рывок, боль! Боль и снова рывок. Отчаянный, заранее обреченный на провал и боль, боль, боль, боль! Господи, когда же всё это закончится-то?!
Скоро я понял, что так мне никогда не выбраться из этой ловушки, изобретенный каким-то чудовищным гением-садистом, впрочем, не спешащим показываться мне на глаза. Конечно, я не сразу отказался от своей затеи! Ведь, сначала мне казалось, что спасительная лестница всё ближе и ближе. Ещё одно движение, один рывок… Но у меня снова и снова ничего не получалось. Уже тогда, в последний раз, когда мне всё-таки удалось коснуться холодного металла перил, я посмотрел наверх. Вспышка света, стеганула по глазам, заставив на секунду замешкаться. Всего какая-то секунда!!! Мать его, мгновение какое-то!!! И вот, я снова корчусь от боли, перемалываемый колесами состава.
Тогда я понял, что мне не выбраться из этого проклятого места. По крайней мере, через лестницу. Свет не сулит ничего хорошего, особенно такой, как был там… Решив так, я начал изучать это место, пытаясь скрыться от этого бешенного катка, вновь и вновь перемалывающего в порошок мои кости. Бросаясь плашмя в углубление между рельсами, вдавливаясь в стенку и молясь только об одном, чтобы состав прошёл мимо, не зацепив меня, я снова и снова пытался спастись от чудовищной, боли, волной накрывающей меня снова и снова.
Наверное, Женька была права: Бог есть. Он услышал мои молитвы. Он указал мне на щель, а, вернее узкую такую трещину в стене. Трещину, в которую, как следует постаравшись, и, вдоволь нахлебавшись этой мерзкой болотной жижи, можно протиснуться и попасть в другой мир. Не с первой, конечно, попытки, но мне всё-таки удалось сделать это: я вырвался из тоннеля! Я обманул своего преследователя! Я избавился от этой муки: боли, снова и снова в клочья рвущей моё тело.
А на следующий день я окончательно пришёл в себя здесь, в этом мире. В палате, насквозь пропитанной холодными больничными запахами.
Первое, что я делаю, проснувшись в незнакомом месте, это, чуть приоткрыв глаза, осторожно обвожу взглядом помещение, куда занесла меня судьба. Так, на всякий случай. Заодно быстренько так вспоминаю события, предшествующие моему перемещению в пространстве. Так и теперь. Чуть разлепив свинцовые веки, я осторожно скользнул взглядом вокруг. «Какого черта я здесь?» – было первой мыслью, посетившей меня. Впрочем, я живо сообразил, что прошлой ночью попал в аварию. Тачку разбил! Елы-палы! Первое, что я захотел сделать, это вскочить на ноги выглянуть на улицу; вдруг раздолбанная «Волга» стоит под окном? Впрочем, от этой затеи я живо отказался. Даже, если и стоит, мне-то какая теперь к чёрту разница? Ну, разбил и разбил. По-ходу сильно, раз даже в больнице очутился. Значит разумнее всего продолжать валяться на койке, всем своим видом демонстрируя страдание. Так, чтобы все быстренько переключились с убитого казенного аппарата на охания и ахания вокруг пострадавшего родственничка. Так даже и лучше будет. По крайней мере, отец точно не всыплет по первое число! Я ему, вроде как хоть и родственник ближайший, но рука у него будь здоров! Да и нрав крутой! Не посмотрит, что сын родной! Он особенно разбираться не будет. Виноват? Получай!
Я ещё раз пробежался взглядом по комнате. Странно, никого нет. С чего бы это? Я попытался повернуться на бок, однако тело отказалось подчиняться. Что за новости? Затекло что ли всё напрочь? Какая-то смутная тревога заскреблась под сердцем. Какого черта я делаю в больнице и где, спрашивается, мать? Она-то целую трагедию устраивать мастерица вокруг любой, даже самой пустяковой царапины а тут… Я снова пошарил вокруг взглядом. Наткнувшись на окно, я чуть не заорал! От боли, от страха, от отчаяния…
На дворе было лето!!! Мать их, деревья зелёные вовсю!!! С листьями!!! Хотя только прошлой, казалось, ночью я парил над сугробами!!! Значит, я провалялся здесь чуть ли не полгода! Но и это не самое страшное! Хрен с ним, с летом! Хрен с ними с деревьями. Хрен с ним со всем! Я пошевелиться не мог! Понимаете?! Совсем! Я в чурбан превратился деревянный!!!
Задыхаясь, я судорожно пытался пошевелить пальцами, сдвинуть с места одеревеневшие ноги, повернуть головой, на помощь позвать в конце-то концов!!! Беспомощно хлопая глазами, я снова и снова пытался хотя бы как-то пошевелиться. Снова и снова! Я заорать захотел, но мне даже не удалось пошевелить одеревеневшими, мать их, губами. Что произошло? Почему я здесь? Что со мной такое? Какого чёрта за окном лето? Палата бешено завертелась перед глазами, уносясь куда-то хрен его знает куда, оставляя меня наедине с этой бездной в которую меня снова потянула какая-то неведомая сила.
С размаху бултыхнувшись в зловонную жижу, я понял: меня снова занесло в эти чёртовы катакомбы! С той лишь, пожалуй, разницей, что теперь я оказался не в туннеле, а в какой-то крысиной норе. Скрюченный в форме эмбриона, я лежал, неподвижный, со всех сторон сдавленный липкими шероховатыми стенами. Страх скрутил меня. Да не страх даже, ужас! Дикий! Чудовищный! Я попытался заорать, но тут же понял, что не могу: стоит лишь чуть разомкнуть губы, как мерзкая, вонючая жижа устремляется в глотку. Я попытался пошевелиться, однако же и в этом не преуспел. Уж слишком мала эта чёртова нора даже для того, чтобы хоть как-то разместиться в ней нормальному человеку, не говоря о таком излишестве как движение!
Тишину разорвал вой пронёсшегося мимо поезда. Отчаянно отплёвываясь, я с трудом повернул голову на звук. Сначала, конечно, ничего не разглядел; темень только вокруг кромешная и всё. Это потом уже, чуть пообвыкшись, я понял, что смотрю прямо на какую-то трещину, выводящую в тот самый тоннель, откуда я столько времени искал выход. Вот оно, спасение! Прочь отсюда! Немедленно! Сию же минуту. Прочь! Отчаянно барахтаясь и буквально задыхаясь от зловония я вывалился из этой проклятой щели; как раз под колёса бешено несущегося поезда. Твою мать!!!
-Ситуация крайне тяжёлая, однако же, не безнадёжная, – прямо надо мной склонился сухой такой старичок в белом халате и смешном колпаке. Эдакий Доктор Айболит. – Я сделаю всё, что в моих силах и силах современной медицины, однако же без вашего, молодой человек, желания, – старичок посмотрел на меня в упор, – никакие процедуры вам не помогут.
-Есть хоть какая-то надежда? – сбоку раздался дрожащий голос матери.
-Ещё раз повторяю: ситуация крайне тяжелая.
-Он сможет снова двигаться? – отец! Как же изменился твой голос! Он… он просто угас, из зычного превратившись в какой-то беспомощный и чуть ли не заискивающий!
-Я сделаю всё, что в моих силах, – старичок сунулся в свою какую-то там потрёпанную тетрадку.
-Сделайте больше! – чуть ли не в один голос взмолились родители.
-А вот этого не обещаю! – отчеканил доктор.
-Сделайте это, ради Бога!
-Сделаю, что могу, – как-то устало прошептал доктор.
-Так, значит, он сможет ходить? – тихо так тихо, прошептали родители. – Скажите, что нам для этого сделать?
-Вопрос, что сделает ваш сын? – доктор резко хлопнул в ладоши, словно разминая руки.
Я посмотрел на родителей. Боже мой! Как они постарели!!! Меньше, что ли стали, ссутулились. Поседели! Или это я столько времени провёл в больнице!? Словно прочитав мои мысли, доктор посмотрел в упор на меня,
-Вы, молодой человек, везунчик, – прошептал он. – Вас выкорчевали из машины, собрали, как мозаику, по кусочкам и это всё, заметьте, – профессор замолчал, задумчиво теребя бороду, – за рекордно короткий срок; шесть месяцев. Я без сил закрыл глаза.
Потом была боль. Много боли. И процедуры. Чёртова прорва процедур! И снова, мать его, туннель. И снова бешенные броски к еле видной лестнице. Как чёртова белка в мать его колесе! И снова колеса поезда и боль. Дикая боль. А ещё, унижение. Когда мать или медсестра вытирают тебя, обделавшегося после очередной процедуры. День за днём, неделя за неделей почти целый месяц…
Боль. Везде. Всегда. Здесь, в клинике. Там, в тоннеле. Измотанный и обессиленный я, уже ни на что не надеясь, просто стоял, раскинув руки, и дожидаясь, когда меня сметёт с путей эта бешенная железяка. Боль, боль и снова боль! Профессор говорил, что я делаю успехи, однако мне, признаться, было уже всё равно. К черту успехи такой ценой! Каждый раз, когда он появлялся в палате, я просто закрывал глаза, не желая видеть своего мучителя.
А потом, там, внизу я вспомнил про ту щель в стене. Чертова нора эта крысиная! Правда, поискать пришлось её; всё-таки не один день прошёл, с тех пор, как я последний раз был там. Я даже уже переживать начал; а вдруг, делась куда-то; ну, там, завалило её или ещё что-то? Но нет, нашёл. Нашёл и, отчаянно извиваясь и глотая вонючую склизкую жижу, заполз вовнутрь. Хвала всем богам! Теперь – никакой боли, по крайней мере здесь, внизу!
Хотя, кто его знает, что хуже: тут сидеть или там, под колесами поезда корчиться. Здесь – теснота и вонь. Там – боль и страх. Что лучше, а? Да за что мне всё это?! За что?! Я дернулся и только сейчас понял, что грунт, сдавивший меня в этой норе, не такой уж неподатливый. Стоит как следует поднапрячься и он, недовольно урча и чавкая, начинает поддаваться. Стиснув зубы, я распрямился. Медленно и мучительно. Словно гусеница, замотанная в какой-то чудовищный кокон. Уф! Чуть отдышавшись, я, отчаянно извиваясь и корячась, пополз туда, где, как мне показалось, должен был бы быть верх. Прочь из этого вонючего подземелья! К солнцу!
Я не помню, сколько времени полз. Помню, что меня несколько раз выворачивало от чудовищной этой вони. Пару раз я терял сознание. Несколько раз останавливался, от усталости не в состоянии даже пошевелиться. С трудом сдерживая себя от желания посмотреть туда, вниз, я снова и снова бросался вверх. Туда, к свободе. А потом я уперся в бетонную плиту. Холодную и неподатливую. Я бился в неё головой, пытался прогрызть зубами, пробить кулаками… Без толку! Уже потеряв всякую надежду, я собрался ползти назад, как услышал какой-то подозрительный шорох, там, наверху. Как будто кто-то двигался мне навстречу. Затаив дыхание, я тупо пялился в плиту, ожидая, что же будет дальше. Всё, всё на свете отдам за то, чтобы выбраться из этого ада!!!
Плита со страшным треском раскололась на две части, так, будто бы кто-то там, наверху услышал мои причитания. По шероховатой поверхности плиты побежала узкая полоска трещины. Мгновение, и вот огромная глыба со стоном начал проминаться, словно бы расколотая напополам каким-то чудовищным напором оттуда, извне.
Свет! Настоящий! Солнечный, ласкающий физиономию, а не тот, жгущий и рвущий в клочья, как в подземке. Не дожидаясь, когда, наконец, плита окончательно развалится, я рванул вверх. Разбрасывая во все стороны ошмётки грязи, я вырвался на свежий воздух. Впрочем, ненадолго. Трясина, похоже, так просто не собиралась отдавать свою жертву! Словно добычу какой-то там свою, она тянула меня назад, в тот самый вонь и смрад! Пусти! Пусти, скотина! Я отчаянно бился, ревя и метаясь, словно загнанный в капкан зверь. Вверх! Прочь из этих катакомб! Наверное, трясина так бы меня и не отпустила, если бы не тот, в белых одеждах. В последний момент он схватил меня за руку, с силой вырвав из лап недовольно чавкающей глины.
Хрипя и отплёвываясь, я распластался на асфальте. Да! Я сделал это! Я выбрался прочь! Прочь! Потом, конечно, того малого пытался найти, который спас меня, да только он смылся куда-то. Впрочем, по большому счёт мне на это было уже наплевать. Ведь, тогда я ещё не знал, кто этот тип в белом.
Так я оказался в Городе. Там, наверху. В месте, где всё творится согласно моей воле и никогда – вопреки. Месте, где я – божество, дёргающее за марионеточные ниточки каждого из обитателей мегаполиса! Мой Город – мой мир. Самый прекрасный из когда-либо созданных в истории человечества. Мир полный гармонии! Мир, такой, о котором я так часто мечтал в последнее время. Мир, где я вершу правосудие над своими врагами и по заслугам награждаю друзей. Только Мой Мир! Ну, ещё и этого урода Шута. Вот, только он-то каким здесь боком оказался?
Вам, наверное, интересно, а что чувствует себя неподвижный человек? Причем не просто неподвижный, а абсолютно неподвижный! Вообще! Совсем. Наверное, вы ждёте, что я опишу свои ощущения во всех подробностях, смакуя детали. Ваше право. Точно так же, как мое – ничего не говорить. Скажу, пожалуй, только то, что… Впрочем, даже этого я говорить не буду. Какого чёрта говорить о том, что есть сейчас? Сейчас… А, ведь, если вдуматься, тогда всё к тому и шло. Как-то так и должно было всё закончиться… В мире, как я тогда думал, нет места нам двоим: мне и Бороде, гниде этой паскудной! Остаться должен был кто-то один. Другой – уйти. Навсегда. Вот, только, не думал я, что в мире не найдётся местечка для меня… Может, я, конечно, и не прав, но мне всегда казалось, что именно я заслужил и дальше продолжать радоваться жизни… Что же такое произошло? Почему вдруг мир стал таким не справедливым? Какого чёрта я сделал не так, что заслужил такого жестокого наказания? Чем я хуже этого подонка?!
Я даже знаю, с чего все началось и когда. Знаю и готов едва ли не по дням расписать всю эту дорогу от жизни к… от жизни ко всему этому! Именно тогда, когда я впервые поколотил эту вонючку Андрюшку Задорина. В третьем классе.
Задорин – четвероклассник, на год старше меня, но уже вовсю курит и водится со старшаками. Те за него горой. Попробуй тронь! Вот и повадился к нам, трясти талончики и мелочь на курево. И сопротивляться бесполезно шабенине этой. И попробуй только пожалуйся! На следующий день он тебя подкараулит со своей шайкой где-нибудь в нелюдном месте, да поколотит как следует. Вот и боятся на него жаловаться.
А я жаловаться не хотел! Я просто хотел как следует поколотить его; дать отпор всей его своре. И пусть мне придётся отмутузить каждого из стаи его по-отдельности, я сделаю это. И пусть они нападают на меня потом со своей сворой, всё равно я не изменю своего решения!
Тогда и повод появился подходящий: новенькая в классе – Ольга! Красивая такая веснушчатая девочка. Целую неделю я искал повода заговорить с ней. Ну, так, чтобы получилось невзначай как-нибудь. Не хотелось, что бы мальчишки остальные надо мной потом смеялись; мол, с девчонками водишься – сам девчонка и есть!
Какое-то время я мыкался вокруг, даже и не зная, как бы подступить к новенькой, повода ища. А потом мне чудовищно повезло. Задорин пришёл в нашу рекреацию трясти мелочь. Как обычно, руки в карманы, нос задран к потолку. Всем своим видом он показывал, кто здесь главный. Тогда я понял: сейчас или никогда. Хотя, нет, понял я это позже. Когда сидел верхом на ревущем Андрюшке. Тело само приняло решение и ринулось в драку.
Андрюшка такого, понятное дело, не ожидал. Ещё бы, на голову выше меня, он был самым длинным из четвероклассников. И самым сильным. По крайней мере, так считалось до того дня. Считалось потому, что никому не хватало смелости сделать то, что сделал сегодня я. Считалось до тех пор, пока я не всыпал ему по первое число. При всех: мальчишках и девчонках! От души!
А наследующий день меня выловила его свора и поколотила. Понятно, он в стороне стоял, ждал, пока меня не уложат. Потом только подойти решился.
-Ещё раз возникнешь, морду так набьем, что надолго запомнишь, понял, урод! – тогда я решил поберечь силы и промолчал. Но уже тем же вечером поотдельности выловил и отдубасил Вано и Тощего. А через неделю – всех остальных.
С тех пор мы стали врагами. Кто знает, не влезь я тогда в эту драку, может и судьба моя повернулась по-другому? Кто знает?
Ещё месяц я провёл в больнице. Месяц надо мной колдовали старик-профессор и все эти сестрички, студентики и кто там ещё. Они пытались поставить меня на ноги, заставить подчиняться моей воле непослушное тело. Напрасный труд! Мне к тому времени стало вдруг как-то совершенно пофиг. Всё, что угодно, лишь бы не эта чудовищная боль. Такая, словно с тебя живьём снимают шкуру! Месяц меня таскали по кабинетам и процедурным, где я проводил целые дни напролёт. А по ночам я переносился туда, в Город. Я, как когда-то давно, в том огромном магазине, продумывал, строил, менял, снова продумывал свой мир. Поначалу, конечно, тяжело было. Город словно нехотя принимал меня, каждый раз ища какую-нибудь причину не пускать своего нового хозяина. Но мы быстро научились ладить. Он не лезет в мои дела, я – в его. Хотя, я быстро заметил, что Город жульничает. Он быстренько так породил еще одно, совершенно бесконтрольное существо: того самого Шута, вечно сующего свой мерзкий шутовской нос тута, куда его не просят. Хотя, я не жалуюсь. Не так уж часто этот выродок портил мне жизнь. По крайней мере, поначалу… Да и кто его знает, что за такие дела у этого Города? Может, наблюдать за мной? Тогда, получается, что не он – моё творение, а я его? Впрочем, эту мысль я живехонько так отогнал прочь. Как можно дальше. Этот Город создал я! Он – плод моего воображения! Он - моего, а не я – его! А, раз так, то ничто не помешает мне наслаждаться продуманными мной до мелочей сценариями жизни всех и каждого здесь, в Городе. Вот, например, ближайший будет посвящён Бороде и очередному способу сведения счётов с этим недоноском.
Казалось бы, я должен ненавидеть этого урода. Но мне на него всё равно. Какой смысл ненавидеть его здесь, если я всё равно не могу ничего поделать? Уже много-много лет я встречаю этого урода, по утрам, во время прогулки, когда его, сонного и вялого вытаскивает на улицу эта шавка, спаниэль, кажется, или как его там. Или днём, когда он, как обычно суетливо бежит куда-то там по своим делам. Шуганный, нервный, однорукий, опущенный… Казалось бы, меня должно передёргивать при одном только виде этого скота. Но – нет. Я просто вижу кретина, которого вдруг становится жаль. Нет, не то, чтобы я простил его (ну, уж нет! С этим подонком у нас древние и крепкие узы). Просто я берегу эмоции и силы. Мне они ещё пригодятся. Там, в моём Городе, далеко отсюда. Здесь живёт моё тело. Там – всё остальное. Вам это кажется странным? А мне, наоборот, кажется странным жить вот так, как вы. Вы, здоровые люди, отчаянно цепляетесь за жизнь здесь, где от вас и вашей воли зависит очень мало. Да почти ничего! Здесь, где везде и всюду вы вынуждены подчиняться выдуманным кем-то правилам. Здесь, где нет места даже намеку на ту власть, которой обладаю я.
Моё любимое занятие – наблюдать за вами, и всеми вашими потугами и кривляньями. Я смотрю. Я запоминаю. Иногда мне кто-то из вас начинает особенно нравиться, и я забираю такого к себе, в свой Город. Забираю, чтобы подарить невиданные ранее возможности. Думаете, это невозможно. Ваше право.
Я закрываю глаза. Я слушаю неторопливый стук пульса в висках. Вдох – выдох. Я взлетаю. Взмываю куда-то ввысь. Туда, к Луне. Я срываюсь в свой Город! Туда, вершить правосудие над своими врагами. Над Бородой…
Сегодня – «казнь цветочника». Сестра – та ещё малолетка. Дай волю, целыми сутками будет пялиться в телек в эти все её бесконечные программы со смазливыми пляшущими мальчиками и полуголыми девчонками. Тоже мне, развлечение! Хотя, иногда и нормальные программы попадаются, как та, про лошадей. Там подробно так рассказали про то, как в своё время поступали со всяким сбродом. Как казнили подонков последних; тогда их, кстати, цветочниками называли! Подонков, по типу Бороды! В самый раз для него казнь такая; как будто специально выдумали!
Тяжёлая дубовая дверь с грохотом распахнулась, впуская меня в убогое, едва освещённое неуклюже торчащей из потолка лампочкой помещение, вернее, каземат. Там, в самом тёмном углу, сбившись клубочком, жался Борода. Испуганно зыркая по сторонам, он что-то тараторил себе под нос, то взвизгивая, то срываясь на сбивчивый шёпот или вообще на рыдания. Скотина! Поперву я, конечно, думал, что он молится. Потом, когда пару раз прислушался, понял; кретин этот не бить его больше умоляет. Больно, видите ли ему. Скотина! Хотя, вдуматься если, мои люди его и не трогали еще. Ну, может два-три раза в морду двинули. Ну, так, для отстрастки.
-Пожалуйста, не бейте меня! Пожалуйста, не надо больше! Больше не надо! – скулил он, тупо уткнувшись куда-то прямо в стену перед собой.
-Поднимись! – я настолько привык к этой картине, что она уже перестала вызывать у меня приступы отвращения.
-Не надо, я вас очень прошу! Пожалуйста! – не глядя в мою сторону, ещё быстрее затараторил он, отчего его бородка козлиная запрыгала во все стороны, как живая.
-Встать, сказано тебе! – пришлось повысить голос. Впрочем, я заранее знал, что это бесполезно. Просто, поначалу думал, что у этой скотины всё-таки отваги хватит, хотя бы здесь расставить все точки. Прямо здесь, в Городе. Поначалу даже бить не хотел почём зря, вернее, людям своим поручать уроки вежливости для скотины этой проводить. Да только потом понял, что бесполезно это всё. Шакал он и есть шакал, как ты не крути. – Встать! – уже проорал я.
Борода вздрогнул, вернее, подпрыгнул на месте. Так, словно бы ему в задницу шило с размаху воткнули. Бешено ворочая во все стороны плешивой своей башкой, он словно жук какой-то, на карачках, отчаянно перебирая всеми своими четырьмя конечностями, бросился ко мне.
-Я вас очень прошу, не надо! Пожалуйста! Не делайте этого! Пожалуйста! – уже не кричал, визжал этот подонок. – Что хотите сделаю! Пожалуйста! – обхватил он мою ногу и смачно так приложился к носку лакированного ботинка. – Умоляю! Прошу! Не надо.
-Тьфу, твою мать! – я с силой отшвырнул его прочь. Всё настроение, сука, испохабил.
-Умоляю! Прошу! Пожалуйста!
-Он ваш, – прежде, чем этот скот снова успел кинуться ко мне, бросил я нарисовавшимся рядом амбалам в обтягивающем кожаном белье. Те только и ждали команды! С довольными ухмылками бросились они на запуганного Задорина. А я… Не желая видеть всего этого, я просто развернулся и двинул прочь! В другой раз тебя подвесим. Попозже чуть.
-Спасибо! – как выстрел в спину, сквозь треск рвущейся одежды донесся до меня ор Бороды. Скотина! – сплюнув, я выхожу на улицу. К солнечному свету, отраженному в миллионах стеклах и витрин высоток моего Города. Улыбнувшись, я ступаю на брусчатку.
Вообще-то я терпеть не могу брусчатку, но я должен смириться. С этим и ещё с сотней проделок этого выродка Шута. Я не знаю кто он, я не знаю откуда он взялся, да и не хочу знать всего этого. Мне хватает и того, что Шут и без этого так и норовит скорчить мне рожу из-за угла в любой момент. Он – единственное, что лишает гармонии самый прекрасный Город, когда-либо созданный человеком.
Это Город странная помесь всех тех, что мне довелось когда-либо видеть: Минск, Белгород, Полтава, Кострома и Новокузнецк. В моём городе есть частичка каждого из этих городов. То, что надолго запало в душу. Впрочем, это не важно. Важно то, что я хозяин этого Города, что существует только в моём воображении. Я определяю судьбу всех и каждого, кто живёт здесь! Я, а не этот урод Шут! Жаль, только он этого не знает!
Хотя, признаться, есть в нём что-то и человеческое. Что-то симпатичное мне, несмотря даже на эту его идиотскую привычку появляться в самые неподходящие для того моменты и портить мне всё удовольствие от тщательно разложенного пасьянса человеческих судеб. Что-то такое, что всегда заставляло меня задумываться, а у кого из нас двоих больше прав на управление Городом. Но я гоню прочь эту мысль. Прочь! Долой! Никто не имеет права управлять моим Городом. Никто, кроме меня одного! Никто!
Но какого чёрта он снова вмешался? Тогда, какого черта он снова решил за меня, что и как произойдёт всё в этот раз? Какого, я спрашиваю, чёрта?!
Я очнулся. Терпеть не могу такие вот переходы, а, вернее, скачки из одного мира в другой. Приходится подолгу соображать где это ты вдруг оказался. И вообще, с чего это тебя вдруг снова перебросило из одного мира в другой?! Почему я не в Городе, а здесь, на балконе? Мать, как обычно, выкатила сюда коляску со мной, а сама хлопочет по дому. Обычно мне не нравятся такие «прогулки», но сегодня первый по-настоящему весенний денёк: солнечный теплый. Вон, даже птицы очнулись. Поют. Заливаются. И пацанва хохочет. Сегодня игрушка во дворе новая появилась – качели. Новёхонькие! Вот на них и налетела стая вурдалаков; того и глядишь, разнесут их в первый же день. Бандюганы! Эта картина вдруг напомнила мне древнюю история со старыми качелями в нашем дворе.
Тогда вечером мы с чертями, как всегда, кишели на площадке. Тогда мы ждали Сашку, который должен был принести футбольный мяч. Чтобы скоротать время, с воплями и гиканьем качались на качелях; кто круче? Кто раскачается сильнее всех остальных. И надо же было какому-то дураку вспомнить про аттракцион этот в парке отдыха! Аттракцион, где каждый желающий может сделать «солнышко» на качелях, точь-в-точь как эти, на детской площадке. Ну, если, конечно он не ссыкло.
Понятное дело, все наперебой начали кричать, что никто из нас не ссыкло и каждый может запросто сделать «солнышко» на этих качелях.
-Да просто держаться надо покрепче и всё.
-Ага, а ноги в дуги вставить не хочешь?
-И глаза не открывать, чтобы голова не закружилась.
Мы стояли и галдели, но никто так и не рискнул попробовать. Решился наш тогда спор неожиданно; на площадку пришли девчонки. Они долго и с любопытством слушали всю нашу похвальбу, потом Ольга не выдержала:
-Все равно не рискнут. Они же только рожи корчить мастера, – достаточно громко сказала она подругам.
-А вдруг рискнут? – неуверенно протянула кто-то из них.
-Головы порасшибают, ну, и дураки! – рассмеялась Ольга.
Наверное, не стоило ей этого говорить. Порасшибаем головы, да как бы не так! Не дождётесь! В тот вечер тот, кто вел меня по жизни, уже заранее распланировал всё. Тогда я был обречен на то, чтобы сразиться с этими качелями! В любом раскладе. Что бы там не кричала нам Ольга, как бы не шушукались остальные участники этого зрелища. Голову расшибу, очко лопнет. Нате вам все!
Сейчас эту железяку враз оседлаю. Скрипит, зараза, аж зубы сводит! Пришлось, конечно, отпустить пару идиотских шуточек, чтобы хоть чуть взбодриться. Не очень, конечно, получилось. Но черти одобрительно загалдели. Им, ведь, тоже интересно было смогу или нет. И Ольге. Я как-то и не заметил, что она на меня поглядывать начала. Тоже, значит, интересно. Ну, смотри, недотрога!
Несколько уверенных движений, и вот, земля начала раскачиваться под аккомпанемент визга несмазанных петель. Вижжж! Луна на мгновение зависла где-то почти под подошвой. Вижжжж! Земля пролетела почти перед самым носом, на мгновение обдав вечерней сыростью. Я раскачивался всё сильней и сильней, подолгу зависая в воздухе, после подъёма, прежде, чем рухнуть вниз. Ещё раз. И ещё. И вот, подошвы моих кед замерли на ярком пятне Луны. Ещё – и я сделал полный оборот! И ещё один. И ещё!
-Порывом Единым все цепи, сковавшие тело,
Сорвал.
Как близко сегодня Луна…
Потрясённый я ещё ворочал головой, глядя но на небо, то на сгрудившихся внизу чертей.
-Вот вам всем, расшибу голову, – расхохотался я. – Вот!
Земля почему-то вдруг качнулась и с угрожающей скоростью понеслась мне навстречу. Мгновение – и она со злостью швырнула мне в лицо горсть мокрого песка: «Получи, выскочка!». Целая вечность прошла, прежде, чем я очухался, хотя потом мне рассказывали, что меня вытащили почти сразу; Сашка с мячиком как раз подошёл, он первым-то и сообразил, что делать. Пока все остальные истуканами таращились на меня, он бросился на выручку: вытащил ноги из капканов-дуг, наорал на остальных.
-Чего пялитесь? А ну, живо! Поднимайте его и домой. Валерка, беги к его родителям, Димка, мячик сторожи! Аккуратней, аккуратней!
Уже тогда я начал понимать: я везунчик! Везунчик и баловень судьбы, хотя и не совсем понятно, что я такого сделал, чтобы заслужить такую честь. Мне тогда чудовищно повезло: подошвы застряли в металлических дугах качелей, остановив их и не дав со всего размаху разнести башку. Повезло, что родители оказались дома, что всё обошлось. Даже до трёпки дело не дошло, так все озабочены были. Повезло и в том, что теперь-то у меня точно появился повод подойти к Ольге. Первый нормальный за несколько лет (страшная моя тайна, но я так и не научился побеждать этот страх дурацкий первым с девушкой заговорить). Правда, потом, после того, как меня из больницы выписали, она ко мне подошла, а не я, но да, в общем-то мне тогда было всё равно.
За дверью послышались чьи-то шаги. Чёрт, я и не заметил, как, размечтавшись заснул. В этот раз сон мне принёс успокоение и легкость, что в последнее время бывает совсем нечасто.
На балкон бесшумно вошла мать. Она всегда ходит чуть слышно. Боится, что разбудит меня. Как всегда, она удивится, когда увидит меня с открытыми глазами. Как всегда она начнёт говорить всякие глупости, возиться со мной, словно с ребёнком: «Как наш Алешка поспал? Ему снилась бабушка; помнишь, она обещала, что будет обязательно сниться тебе. А Оля? У неё с Сашей третий ребёночек родился. А первый уже и институт закончил. Ты потерпи, родненький, всё будет в порядке. Правда. Не может же быть, чтобы Господь не услышал наших молитв», – тут её голос дрогнет. Как всегда.
Если бы она знала, как тяжело выслушивать всё это каждый день. Изо дня в день! Каждое такое утро – ржавый гвоздь в моё истерзанное сердце. Не хочу! Оставьте меня все в покое! Оставьте, прошу вас. Все: ты, сестра и вся эта толпа сожалеющих. Все! Я так устал от вашей жалости. Я так устал от вашего сочувствия. Если бы вы знали, как это тяжело! Если бы вы только знали... Но вам не понять. Никогда. Ни за что. Всё потому, что вы – нормальные люди, которые легко управляют своим телом, а я – жалкий инвалид, навсегда прикованный к кровати. Навсегда!
Раньше моя жизнь была наполнена смыслом. Теперь – воспоминаниями и грёзами. Хотя, я уже давно перестал их различать, настолько тесно переплелись они в последнее время. Реалии, грёзы… Да какая теперь к чёрту разница?!
К коляске подошла мать. Я закрыл глаза. Я не хочу выслушивать всё это снова и снова. Весь этот плач по поводу меня. Все эти слезы и прочую ахинею. Она жалеет меня, а я ненавижу жалость. Нет, поначалу, конечно даже приятно было как-то: всем меня жаль, все мне сочувствуют, все хотят помочь. А потом я понял: жалость и желание помочь – вещи несовместимые ни разу! Ни при каких обстоятельствах! Но каждое утро мой день начинается с одного и того же: Обряд жалости в исполнении матери.
Я давно разгадал её секрет; ей просто необходимо, чтобы рядом с ней был кто-то жалкий и беспомощный. Необходим, чтобы самой чувствовать себя полноценным человеком. Боже мой, как я ненавижу жалость. Она льется со стен и потолка этой квартиры, протекает в щели оконных рам и дверей, плещется в аквариуме.
Для полного счастья осталось сделать плакат на всю стену: «Так тебя жаль, инвалид!»
Жалость – есть презрение. Или высокомерность. Как больше нравится. Как вам больше по душе. Но в суть её не меняется, как ни повернуть: жалость это чувство превосходства, основанное на ущербности оппонента. На моей, то есть…
Ладно, валяйте! Жалейте, зубоскальте! Радуйтесь, там, втихаря, что не вы в ту аварию попали, а я!!! Я привык. Я стерплю. Стерплю, чтобы потом, в Городе расставить всё и вся на свои места. Там и встретимся. Там и выясним кто есть кто в этом мире!
2. Отец, вампиры и экскаватор
Это было уже чёрт знает как давно. Наверное, я тогда был классе в третьем или втором. Или даже в первом… Сопляком, в общем, ещё был зелёным. Тогда мы с пацанами на слабо решили посмотреть фильм ужасов, который как раз по телеку тогда крутили. Что-то там связанное с вампирами и, летающим гробом с ведьмой какой-то там внутри и прочей нечистью. Тогда мы все высидели до конца. Никто не сдрейфил и не убежал прочь от телека. Мы были горды от ощущения собственной крутизны и потом весь день взахлёб пересказывали друг другу самые страшные эпизоды, утверждая, что ни капельки в тот момент не испугались:
-А чо там бояться было? Там даже видно, что зубы ненастоящие.
-Это Гога сдрейфил! Я видел, он даже глаза закрыл!
-Да как ты мог видеть, если сам отвернулся тогда?
-Я не отворачивался, я смотрел, это ты – плакса!
-Я плакса? Да я тебе ща!
В общем, даже подраться тогда ухитрились, тоже мне, герои, мать твою!!! Так ни фига так и не порешили, кто же из нас круче, но всё равно разошлись, офигевающие от ощущения собственной крутизны. Нам, типа, теперь уже ничто не страшно! А ночью за мной пришли те самые вампиры и вурдалаки…
Сначала они втихаря так выглядывали из-за шкафов и занавесок. Стоило мне только чуть прикрыть глаза, как комнату наполняли скрипы и шорохи: то эти гады шумели своими крыльями, лапами и когтями, подкрадываясь к кровати. Распахнув глаза, я вскакивал, испуганно таращась по сторонам, но никого уже не было. Видимо эти гады способны нападать только на беспомощных и спящих. Потом, когда я всё-таки уснул, они пришли ко мне в кошмарных снах. Но самую большую подлость они устроили мне под утро, ещё до рассвета.
Я проснулся от страшных звуков: как будто кто-то скребётся о подоконник своими огромными страшными когтями. Мне потребовалось тогда, наверное, меньше секунды, чтобы открыть глаза, одеться и с воем выскочить из комнаты. Туда, к взрослым. Отец уже не спал; с документами какими-то там своими возился. Уткнувшись ему в рубашку, я долго не мог толком объяснить ему, что же такое случилось там, в спальне. Отцу пришлось постараться, прежде, чем я кое-как сумел-таки рассказать, что же такое стряслось со мной.
Он внимательно выслушал мой сбивчивый рассказ про вампиров, что хотят забрать меня с собой. Боже ты мой! Отцу надо было быть актёром или преподавателем, в любом случае его бы ждал феноменальный успех! Но, он почему-то стал партийным деятелем.
-Пойдём, мы поймаем его и вырвем зубы, так, чтобы он никогда и ни у кого не смог больше пить кровь. Пусть он сдохнет от голода, – прошипел мне отец на ухо. – Бери свою рогатку, а я возьму швабру и пошли!
Мы крались в мою комнату, прячась за креслами, диванами и дверными косяками, ежесекундно шикая друг на друга и подолгу замирая без движения. Крадучись мы прокрались в мою комнату и залегли под кроватью.
-Где, там? – отец кивком указал на окно.
-Ага, – закивал я в ответ.
В тот же самый момент, страшное шарканье раздалось снова.
-Он там, папа. Я боюсь! – захныкал я, собираясь назад.
-Я пошёл, – коротко бросил отец и ужом пополз по полу, держа швару, как штык. – Прикрой меня, сын! – просил он мне через плечо напоследок.
Что мне оставалось делать? Затаив дыхание, я следил, как отец медленно-медленно приближается к окну. По-правде сказать, я тогда страшно сдрейфил и готов был орать от страха. Но ещё больше я боялся, что вампир, привлёчённый шумом, ворвётся в окно и набросился на отца. Что мне тогда делать? От тех вурдалаков спасал нарисованный мелом круг, да и сапог, которым тот мужик швырял в летающий гроб, а всё, что было у меня – набольшая рогатка, сделанная из электрода, и я очень сомневался, что этой штукой я смогу справиться с настоящим вампиром.
-Тогда я воткну её в глаза этой твари! – решил я про себя и стал ждать.
Отец, между тем, подобрался вплотную к окну. Живо вскочив, он спрятался за шторой.
-Вот тебе, вампир! – вскрикнул он, выскакивая из своего укрытия и вскидывая швабру, как ружьё. – Бах! Бабах! Лёшка, живо ко мне, пока он не улетел!
Я подскочил к окну и живо прилип носом к стеклу. Там, внизу на льду перед подъездом распластался дядя Вася. Рядом с ним валялся металлический скребок, которым он скоблил лёд перед подъездом. Тот самый, который и производил все эти жуткие звуки! Наверное, дядя Ваня просто поскользнулся, а может, увидев кривляния отца, решил подыграть.
-Он меня видел, – пояснил отец, – и запомнил окно. Теперь сюда он не сунется, потому, что знает: его здесь ждут большие неприятности. Его здесь снова заколдуют. Но зато теперь он будет только и ждать удобного случая, чтобы разрушились мои чары и он смог схватить тебя и утащить в своё логово, чтобы скормить своим детёнышам.
Это потом уже, став старше, я решил, что все эти истории про вампиров – глупые выдумки. В природе их не существует. И вообще, чушь всё это собачья. Теперь же, я понимаю, что и тогда был не прав. Существуют они. Ещё как существуют! И ни разу эти все истории не выдумка. Они – вокруг нас, просто, согласно той же самой выдумке Дарвина – они эволюционируют. Они развиваются во имя выживания и безопасности. И это логично. Кому охота получить осиновый кол в сердце или быть пущенным в гробу с отрезанной башкой куда-то там вниз по течению? Вампиры стали мирными существами. Они больше не пьют кровь, просто потому, что это слишком опасно. Они – несчастные существа, не имеющие своей собственной жизни и потому, живущие жизнями других. Как моя мать.
Самая большая радость – ковырять землю под балконом и возиться там со своими деревцами-цветочками. Самое большое удовольствие – пялиться в телевизор с этими бесконечными ток-шоу «Перемой кому-нибудь кости», читать глянцевые журналы на ту же самую тематику и взахлёб обсуждать потом все самые грязные детали звёздной жизни. Боже мой, какое убожество! Где вы, грозные летающие существа, готовые выпить кровь своей жертвы? Где страшные легенды и истории на ночь среди малолеток? Где всё это? Где, я спрашиваю!?
Я нашел ответ. Я знаю: всё это давно уже стало неактуальным. Устарело. Стало ненужным. Теперь, самые старые и хитрые из этих кровопийц стали телевизионными продюсерами или как там их сейчас называют. Они организовывают весь этот цирк. Они пьют жизни тех, кто преданно просматривает все эти бесконечные ток-шоу и прочую хрень, навсегда приросши к экранам телевизоров. Те, что рангом пониже подались в модные певцы и певицы.
Они пляшут на сцене. Они заводят зал. Они пьют энергию тех, кто пришёл на них смотреть. Кто-то, кто поплоше, организовывает уличные балаганы или какие-то представления. А все остальные – смотрят на всё это. Смотрят во все глаза. Смотрят, чтобы заполнить тот вакуум, который нарисовался вследствие полного отсутствия свежей крови и новых впечатлений. Ведь, отловить пусть даже самую захудалую жертву – это охота. Охота, сопряжённая с тысячью опасностей. Охота опасная и подчас смертельная. Но, к чему весь этот риск? Особенно сейчас, в Век Информационных Технологий?
Теперь вместо этого – проживание чужих жизней. Бесконечные обсуждения звездных проделок и новостей. Попытка найти хоть какой-то заменитель соку жизни – крови.
Так же и моя мать. Она тоже пытается найти заменитель крови. И находит. В телевизоре и в болтовне с подружками по телефону. Так она пытается заполнить пустоту своей собственной жизни. Круг её интересов, как и у любого никчёмного вампира, чудовищно ограничен. Садик, дом, кухня, телевизор. Будь рядом с ней отец, возможно, всё складывалось бы совсем иначе! Возможно…
Отец! Как тебя подточила жизнь с матерью! Настолько, что твоё сердце не выдержало страшной новости той ночью, когда я попал в аварию. Даже хуже – выдержало, только из пышущего здоровья здоровяка ты превратился в старую никчёмную развалину, что полгода проводит на больничных. Отец протянул ещё пять лет; даже с матерью второго ребёнка сделать успели. А потом отца не стало. Прости, я не желал этого. Правда! Я лишь хотел… Да какая к чёрту теперь разница! Ты мёртв и, наверное, попал в рай. Я тоже мёртв но меня почему-то угораздило занести в ад.
И вот, я оказался здесь, среди полчищ вампиров, занятых выживанием, судорожно цепляющихся за своё существование. Я смотрю на всё это, но не чувствую ничего, кроме отвращения. Если раньше одному вампиру хватало крови одного человека, чтобы насытится, то теперь этого недостаточно. Конечно, разве можно сравнивать горячую кровь живого существа с пустым безвкусным «нечто» этих мумий. Мумий не живых и не мёртвых. Мумий забальзамированных не в гробницах и храмах, но в восьмом чуде света, зовущемся телевизором! Боже мой, какая ограниченность!
Понятно, это я понял позже. Когда отца не стало. Но тогда, в детстве, мне всё это казалось таким сложным и непонятным, а мать – такой грозной и могущественной. Это сейчас мне просто жаль эту грузную старуху. Это сейчас я стал мудрее, но что с этого толку?
-Как твои дела на работе, что нового. Ты поступил правильно, потому, что.., – каждый вечер, изо дня в день начинался диалог родителей. Вернее, мать лезла в душу отцу, буквально вытряхивая из неё информацию: кто, где, что, когда. Наверное, самое большое для неё удовольствие – страшно нравоучительным тоном учить людей тому, о чём сама знала со слов других или с экрана телевизора. Что же, такова незавидная судьба третьесортного вампира. Вампира серого и жалкого в своей беспомощности.
Прошло столько лет, но всё в этом доме становится всё хуже и хуже. Теперь телевизор не умолкает ни на минуту; мать смотрит своё очередное шоу, но это не самое поганое. Самое – то, что она считает, что смотреть в эти идиотские рожи доставляет мне страшное удовольствие. Она считает, что она и я – существа одной крови. Одной сущности. Третьеразрядный вампир, такой же беспомощный и никому не нужный, а потому испытывающему несказанный восторг от просмотра всей той грязи, что льётся с голубых экранов домашних любимцев. Твою мать!
Да, я – тоже вампир. Но я – вампир из высших. Пьющих горячую кровь и не опустившийся до пожирания падали. Я не деградирую! Не дождётесь! Я не пытаюсь заполнить этот пробел изначально мне чуждым и ненужным. Ну, на хрена мне, скажите, знать подробности свадьбы Пугачевой и Галкина? Или почему разводятся Мадонна и Гай Риччи. Или ещё какую-то чушь. Мне до них все равно. Я даже толком не знаю кто эти люди! Но почему меня заставляют смотреть всё это убожество! Целый день! Изо дня в день!
Впрочем, я привык. Я смотрю на этих людей, я запоминаю их. Запоминаю и отправляю в свой Город. Место, где я выпью кровь из всех этих подонков и неудачников всех калибров и мастей. Я возьму от них то, что они могут мне дать. Возьму всё. Возьму без остатка. Потому, что я – высший вампир!
Терпеть не могу шорох гальки. Он – символ одиночества. А ещё, он напоминает предсмертный хрип какого-то неведомого мне чудища, выброшенного на берег и теперь медленно и мучительно сжигаемого яростными лучами яркого полуденного солнца. И на то есть причины. Вернее одна, но очень веская.
Одно из самых жутких моих воспоминаний – пустой осенний пляж, кажется Черного моря... Галечный. Я бреду куда-то. Куда? Я просто не знаю. Мне погано. Погано, как никогда. Мы с чертями решили, что было бы круто поймать за хвост лето и успеть искупаться в море. В Туапсе, короче, дёрнуть решили. То был мой первый вояж поездом. Не электричкой, так ненавистной мне в последние дни, а настоящим поездом, да ещё и к чёрту на рога куда-то. Признаться, не понравилось. Напрягало всё: металлические казённые сортиры, этот однообразный пейзаж за окном, бесконечно идиотские разговоры ни о чём; лишь бы не молчать. Да и со жратвой что-то не рассчитали: уже к концу первого дня все наши припасы куда-то улетучились. Но, это как-то не напрягло. Там езды получалось полутора суток; рано утром следующего дня мы уже достигали места назначения, а дальше – трава не расти. Да и денег, хвала небесам, набрали впрок. Столько, что беспробудный гудёж в ресторане нисколько не обременил наши пухлые даже по тем временам, кошельки. Только, вот, незадача, посреди ночи закончилось набранное впрок пиво. Самые слабые из нас благоразумно предложили разойтись по купе и лёчь спать, но ввиду их подавляющего меньшинства было решено продолжить веселье. Только, вот, вагон-ресторан оказался закрытым. А, может, официантки, намучившиеся с нами за день, решили просто не пускать нас в вагон.
И какого ляду чёрт меня дёрнул вызваться добровольцем и бежать на поиски магазина, чтобы затариться пивом? С самого же начала было ясно, что не найду. Это сейчас каждый второй ларёк круглосуточный, а тогда такого и в помине не было. Но нет, хотелось покичиться перед подсевшими к нам вечером девкам. Твою Бога душу мать! Выпендрёжник хренов.
Я буквально вывалился из вагона на ближайшей же остановке. Вывалился, не обращая внимания на испуганные просьбы девок. Не обращая внимания на окрик проводницы: «Гражданин, поезд стоит здесь всего пять минут!». А и хрен с тобой! Успею.
Короче, я отправился куда-то в ночь. Это последнее, что я помню более или менее внятно. Всё остальное – отдельные вспышки. До одури яркие и болезненные. Три колдыря на скамейке возле обшарпанной стены железнодорожного вокзала. Короткая, но яростная стычка, из которой я вышел победителем. Салон такси и мой окрик:
-Стой, шеф, я здесь выйду!
А ещё, довольный хохот таксиста:
-Будь здоров, приятель!
Потом, помню, что мне было жёстко спать. И так и сяк ворочался, пытаясь устроиться, а когда замерз и попытался натянуть одеяло, понял, что лежу на пляже. Валяюсь, вернее. Но даже тогда не смог подняться. Любое движение тут же вызывало такой приступ дикой дурноты, что казалось, проще сдохнуть прямо здесь, на пляже, чем вынести это. Я уснул. Вернее, отключился до самого утра.
И вот теперь я бреду куда-то по галечному ковру. Один. В драной забугорной куртке, здоровенным фингалом под глазом и с огромной дырой в памяти. Без шапки, и малейшего понятия, куда это меня занесло. Я бреду и слушаю тяжёлое ворчание потревоженных мной камней. Я бреду и проклинаю всё на свете: чертей, решивших искать на свою голову приключений, девок, перед которыми я решил повыделываться, проводницу, которая таки выпустила меня из вагона, колдырей этих вонючих и бомбилу-таксиста, без зазрения совести взявшего у меня все деньги, что я протянул ему. Больше всего я злился на него. Сука! По счётчику набегало рублей пять от силы. Ему же я сунул всё то, что было у меня с собой; там ну никак не меньше полтинника получалось. И, ведь, взял же всё до копейки. Урод!
И вот я бреду по этому гребаному пляжу. Море, вот оно, расстелилось прямо перед ногами. Ныряй – не хочу. Чтобы хоть как-то прийти в себя со страшного похмелья, я решил-таки окунуться. Мол, охлажусь хоть чуть, там и глядишь, полегче станет. Тоже, конечно, додумался.
Кончилось моё путешествие паршиво; я загремел в больницу с воспалением лёгких. С тех пор не переношу этот звук. Насмешливый, озлобленный и… какой-то печальный.
А, вот, Шут, похоже, этот звук зело как любит. Обожает! Иначе, за каким чёртом он то и дело засовывает меня на этот всеми богами забытый пляж? Я снова бреду под аккомпанемент хохочущей под ногами гальки. Это одна из проделок Шута. А иначе как бы я оказался в этом месте? Везде, куда не бросить взгляд – зеркала. Большие, маленькие, круглые, квадратные. Любые. Только под ногами гравий, а всё остальное – мои отражения. И вот я один, посреди тысяч самого меня.
Я здесь не впервые. И даже не в десятый раз. Шут любит это место. Конечно, не так сильно, как свои катакомбы, но всё-таки. А ещё он любит загадки. Тоже мне, весельчак, мать его! Шут, хренов!
Иногда я жалею, что не могу встретиться с ним так, лицом к лицу. Трудно сказать, что бы случилось, произойди такая встреча. Возможно, я бы просто удушил его собственными руками; ведь, я так его ненавижу. Не так, конечно, как Бороду или Дядюшку Джа, но всё же. Слишком уж часто он вмешивается в дела моего Города. Жёстко, грубо и безапелляционно. Слишком часто он обрывает меня в моменты высшего наслаждения и эйфории. Сколько раз в момент, когда я готов уже раз и навсегда покончить с каким-то из своих врагов, появляется он и переворачивает всё с ног на голову или швыряет меня в свои вонючие катакомбы или… Да какая к чёрту разница! Он – заноза. Болезненная и вечная, засевшая в моём мозгу. Казалось бы: все на свете отдал бы, только добраться до него. В клочья порву!
Но иногда мне кажется, что у нас с ним много общего. Гораздо больше, чем может показаться. Да и потом, в моём Городе ничего не происходит просто так. Всё имеет свою причину. Я столько раз задавался вопросом, что привело его в мой Город. Ведь я сам его не приглашал; зачем мне неуправляемый смутьян, от которого только и жди какой-нибудь идиотской выходки. Вроде этой.
Я иду среди самого себя, но я не гляжу по сторонам. Я не хочу видеть этих зеркал, понатыканных везде, где только возможно. Я уже всё знаю; нового ничего уже не увижу. Поначалу мне, конечно, чудно всё это было, ведь, отражения непростые всё-таки. Вот я совсем ребёнок, едва лишь только ходить научился. Забавный такой карапуз с довольной физиономией. Вот я – коротко стриженный первоклашка. Первый заводила в классе. В глазах – огонь, ладони в кулаки сжаты. А вот – выпускник Белоусовской средней школы номер два. А вот – уже и студент. Серьезный такой парнишка, задумчивый. Даже вспоминать больно. Столько планов, столько надежд и всё впустую. А вот я незадолго до аварии; там, в клинике: со свирепым лицом и налитыми кровью глазами. Я готов рвать этого ублюдка Бороду на части. Медленно и мучительно. Ну почему тогда я не сделал так, как мне подсказывала моя ненависть?! Ведь, то было бы самое малое из того, что заслужил этот подонок, а заслужил он, поверье мне, самых страшных пыток, что только может выдумать человеческий гений!
Кто знает, как бы тогда развернулась моя судьба, решись я таки прикончить этого кретина? Ведь, не сомневайтесь, я бы сделал это! Чушь это всё собачья, что я хотел ему просто морду набить. Нет! Я хотел наяву сделать то, что сейчас каждый раз делаю там, у себя, в Городе! Я поднимаю глаза и утыкаюсь взглядом в неё; безжизненную маску.
Есть и такое отражение в этих зеркалах: я в маске. Она всегда одна и та же: из двух частей. Правая – с оскаленными зубами, как у какого-то древнего божества, левая – с легкой рассеянной улыбкой.
И зеркала, зеркала, зеркала. А, прямо над всем этим, так низко, что кажется, можно запросто дотянуться рукой – Луна. Полная и невозмутимая. А ещё – то самое плато, на которое я поднимался посреди ночи: совершенно плоская площадка с круглым таким камнем посередине. А ещё, невесть откуда взявшийся кол, неуклюже торчащий из земли. Такой, как в фильмах про индейцев. Жертвенный, или как там его по-правильному зовут. Чёрти что, в общем.
А вот и я современный, если так, конечно, можно сказать. В инвалидной коляске и почему-то в этой идиотской маске… с оскаленными зубами. Неподвижный и невозмутимый. Смотрящий куда-то вперед. Сквозь лобовое стекло. Навстречу приближающимся фарам.
Зеркала повсюду: слева, справа, спереди, сзади, но при этом я не ничуть не ограничен в движениях; могу повернуть куда угодно; зеркала тут же расступятся, пропуская меня. Хотя это и ничего не меняет. Всюду одно и то же: галька, Луна, зеркала и этот грохот из-под ног. А ещё – четыре подонка в масках. Они выскакивают словно из-под земли. Они бросаются на меня и начинают срывать одежду. Какого чёрта, уроды! Рыча от ярости, я бросаюсь на них с кулаками. Сейчас у меня кое-кто!